скалится на хорошую погоду. По-русски чисто говорит, однако на русского не похож, а больше на иноземца, какие приезжают звезды считать, нашу землю мерить. Ну улыбайся-улыбайся. Как бы заплакать не пришлось.
К пятой версте миновали гать, где по сторонам хворая сосна с тонкой осиной друг дружку не видят, да пушица-трава. Еще через версту зачернелись заплывшие обуглины на старых дубах – тут пожар ливнем гасило. И вот она сама гарь. Сверху черные стволы, снизу малина, сморода. Самое для душегубства место – тут и выскочить врасплох, тут и скрыться.
Оглянулся Васька на барина – тот вовсе заснул.
А как посмотрел ямщик вперед на дорогу, грудь сперло.
Шагах в десяти сосна бесшумно падает поперек.
Кони сами остановились, дрожат.
– Ваше благородие, просыпайся! Беда!
Соскочил Васька с облучка. Растерялся. В лес бежать, так это прямо злодеям в лапы. Оставаться на месте – чего хорошего дождешься?
Являют себя с правой стороны из кустов двое, с левой – три мужика. Которые первые вышли, один совсем зверина. Грудь бочонком бороду подпирает, ноздри рваные, глаз кровавый. Руки до земли, в кулаке топор.
– Поднимайся, барин. Будем с тобой поступать, как государь наш, Петр Федорович, приказывал.
А который рядом, ладный парень, чернявый, молодой. Глянул на него ямщик, понятно стало, что его-то самого убивать не будут. А все равно со страху помрешь, как начнут с приезжим ужасное делать.
Однако тот духу не сронил. Спрыгивает на траву спокойный.
Зверина-мужик поднял топор, закричал жутко:
– И-и-иэх!
Васька глаза шапкой прикрыл.
Хрип… Тело об мягкую дорогу хлопнуло. Кто-то сопит, топочет лаптями.
Выглянул ямщик из-под руки.
Топор стоит воткнутый по самый обух в поваленную сосну. Зверь-мужик на земле животом кверху. Чернявый воздух хватает, держится за грудь.
Барин же на ногах, и на него трое насели. Про двоих Васька понимает – те, о которых слыхал. Братья-близнецы – беглые с Демидовских заводов. Эти с топором и с ножом. И третий с волосом рыжим заходит полоснуть саблей сзади – ржавая она. От Пугачева сколько годов пролежала в земле.
Однако проезжий под одного из братьев уже нырнул, бросает его за спину. И глядь, на траве все пятеро. В куче. Хотят расползтись, а барин поднимет и обратно. Да еще стукнет под дых так, что у человека глаза на лоб.
Ямщик смотрит – не мерещится ли ему все?
Барин же командует, ругается. Всю дорогу молчал, теперь разговорился:
– Веревка есть?.. Вяжем злодеев… Клади в кибитку, в Ирбит отвезем, в управу. Там с них спросят.
Заплакал Васька, как взялся за чернявого. Да что станешь делать? Поклали одного на другого, как поленья. Злодеи те зубами скрипят, червяками выгибаются.
Проезжий к лесу кинулся. Сосну взял у комля, оттащил с дороги. А дерево в пол-обхвата!
– Давай! Трогай! Чего спишь?
Только взяли кони, соскакивает:
– Стой! Стой, говорят, куда разогнался?.. Песку по дороге не будет?
– Песку?
– Ну да, песку! Коням-то тяжело.
– Коням? – Ваське не понять, о чем речь.
– О господи! А кому, тебе, что ли?.. Снимай давай!
Это про разбойников.
Васька слез с облучка. Себе не верит.
Сняли, покидали на траву. Те лежат связанные. Ни живы ни мертвы. Тоже слово сказать боятся.
– Поехали!
Вскочил на кибитку, за полог взялся – поднять от солнца.
Кони опять взяли. Только миновали сосну, опять кричит:
– Стой!.. Стой! А веревка? – Соскочил. – Веревка-то как? Жалко, хоть и резаная.
Ямщик уже начал понимать. Прокашлялся.
– Знамо дело – работа.
– Вот я и говорю. – Пробежался быстро до злодеев и обратно, остановился, глядит. Вернулся к Ваське:
– Как думаешь, раскаиваются?
У Васьки горло запнуло. Сказать ничего не может. Барин опять к разбойникам. Остановился над рыжим:
– Что, сожалеете небось? Бес, видно, попутал?
Другие молчат, а мужик-зверь выдохнул:
– Дьявол ты, не человек.
Проезжий будто не слышал.
– Раскаиваетесь, а?.. Молчание – знак согласия. Выходит, раскаиваются. – К ямщику: – Как думаешь?
Васька только рот разинул.
– Ладно. Давай тогда развязывай. Не сиди! Нечего время терять.
Развязали. Солнце на полдень поднялось. День ясный, небо высоко. Снизу от зелени дух идет – живи сто лет. Весна.
Пятеро стали подниматься. Не знают, куда глаза девать.
– Ну что, мужики, – говорит барин. – Всё тогда. Топор вон возьми.
Побрели они, один об другого толкаются. Проезжий шагнул было к кибитке. Остановился. Снова не садится.
– Эй, подождите!
Те стали кучей.
Барин шагает к ним. Ткнул пальцем на чернявого:
– Пойдешь ко мне служить?
– Я? – Шары выкатил.
– Ну да. Обиды от меня не будет.
– Служить? К тебе?
У чернявого губы задрожали, оглядывается на ямщика, на товарищей. Закраснелся. Один из братьев локтем его:
– Ну!
Тогда шапку тот срывает. Об землю.
– Ваше благородие… Да как ты нас… Да мы…
– Согласен. – Барин к мужикам: – Тогда прощайте. А ты садись. Меня разбудишь, когда Ирбит покажется. Отдохну – нынешней ночью мне не спать.
Но барин проснулся сам, когда стали к городу подъезжать.
– Тебя как величают?
– Федькой.
– По отцу?
– Сын Васильев. Да вот мой отец. – На ямщика показывает.
– Ваше благородие, государь! – Ямщик тройку останавливает, соскакивает с облучка. – Заставь до смерти Богу молиться, не выдай. Крепостные мы плац-майора Шершенева. Меня, старого, на оброк отпустил, молодых же всех в землю – медь копать. А там воды до пояса – года по три живут, не боле. Вот и согрешил парень – в бега кинулся.
Проезжий в ответ спрашивает:
– Тебя как по отчеству?
– Иваном отца звали.
– Василий Иванович, отведи тройку с дороги. Нам поговорить надо.
На поляне барин сел, шкатулку с собой вынесенную открыл, принялся рассказывать дивную историю. Был он рожден природным бароном в жаркой стране за океаном, куда от Руси плыть месяца два. С детства имел любопытство к наукам, от древнего народа, майя называемого, узнал, как соблюдать себя, чтобы сила была и прыткость. Войдя в возраст, поехал от своей горячей родины в край Аляску. Там возле берега прохлаждался на малом корабле, был унесен в студеное море и, много претерпев, попал на сушу возле великой реки Колымы. На той реке стоит селение Армонга Колымская, где он ради своего чудесного спасения крестился в православную веру, в честь восприявшего его казацкого воеводы, взявши имя Степана Петровича. (Говоря это, барин осенил себя крестным знамением.) Теперь едет в Санкт-Петербург просить государыню русского подданства.
Дивно сделалось отцу с сыном – барин-то им, холопам, про себя. Но, правда, уже не первое он сегодня чудо являл. И по крайности убедились, что не дьявол.
Потом, шкатулку отперев, проезжий развернул грамоту на барона, прапрапрадеду жалованную князем Андорры, другие важные бумаги от императоров, королей. Вынимал также камни, полезные корни, еще от его родины сбереженные. Под конец
